Первый Дальневосточный фестиваль юной книги

22‑23 июня

Евгений Рудашевский: «Самое завораживающее в любой истории — это её начало»

Беседовала: Ирина Яшкина

Евгений Рудашевский покорил нашу команду организаторов сразу. Ведь он был тем самым подростком, о котором мы говорим на фестивале. Его выгоняли из класса, он тайком от родителей читал Маркеса и другие книги, которые ему было «ещё рано», лазил по крышам, а в 19 лет оставил институт, чтобы путешествовать автостопом по США.

И вот он вырос в писателя в жанре янг эдалт. Книги Рудашевского — уникальный для российской литературы симбиоз подростковой литературы, фантастики, фольклора со всего света и путешествий. Будучи опытным и заядлым путешественником, Рудашевский собирает истории и образы и трансформирует их в своих произведениях, оставляя совершенную достоверность. Первая книга Евгения Рудашевского «Здравствуй, брат мой Бзоу!», вышедшая в издательстве «КомпасГид» в 2015 году, сразу стала лауреатом конкурса «Книгуру». И с тех пор каждая новая книга писателя — это яркая вспышка во всем литературном пространстве России.

«Евгений зацепил меня своим первым текстом — «Здравствуй, брат мой Бзоу!» Едва прочитав его, я сразу понял: этот парень будет автором «КомпасГида». Это тот редкий случай, когда мне было очевидно: у начинающего автора — большое будущее, и формироваться оно будет в «КомпасГиде».

У Евгения Рудашевского потрясающий слог и, как вы отметили, поразительный бэкграунд. Но зацепил он нас не только этим. Евгений — тонкий психолог, человек, который в свои тридцать с небольшим прекрасно знает, что чувствуют и о чём думают 12–16-летние. Он словно бы сохранил в себе того тинейджера, каким некогда был сам. Говорить о Рудашевском и рассказывать о нём можно долго, но сам он сделает это намного лучше: к слову, Евгений — уникальный спикер, который даже на одни и те же вопросы, повторяющиеся от одной встрече с читателями к другой, каждый раз даёт новые ответы. Удивительная гибкость ума в сочетании с богатством опыта и умением рассказывать истории!» Виталий Зюсько, главный редактор издательства «КомпасГид»


— У вас было богатое юношеское прошлое! А сейчас вы тоже бунтарь и авантюрист?

— Авантюр и бунтарства стало меньше. Они отчасти потеряли самоценность, стали более рациональными, а главное, сменились общим чувством свободы. В дороге я теперь провожу не так много времени. Впрочем, тут как в романе Жоржа Санд «Жак»: если бы я почувствовал, что обречён жить в определённом месте, я бы его возненавидел, а при мысли, что я завтра же могу уехать куда мне заблагорассудится, я способен долгое время оставаться в каком-нибудь уединённом уголке и писать книгу.

— Однажды вы сказали, что вам как автору интересны истории, которые происходят с человеком взрослеющим. Почему именно так?

— Всегда считал, что самое завораживающее в любой истории — это её начало. История человека начинается, когда он делает первый настоящий выбор, и этот выбор, как правило, приходится на юность. Тут любой сюжет, даже грустный, непременно связан с рождением чего-то нового, с подлинным рождением человека, а это не может не вдохновлять.

Мои книги отчасти находятся на грани между подростковой и взрослой литературой. И мне на этой грани комфортно. С одной стороны, есть возможность говорить о важных проблемах, ведь именно на период взросления выпадают наиболее искренние переживания. С другой стороны, подростковая литература задаёт совершенно чёткие рамки, за которые нельзя выходить. Такие рамки оберегают от многословия, от излишней рефлексии, в которую при других условиях можно было бы уйти с головой — уйти от реальных образов вглубь тяжёлых абстракций.

— Вы говорили, что в юности вас сильно вдохновил Франц Кафка. А что вас вдохновляет сейчас? Вообще любовь к путешествиям как-то повлияла на ваше решение стать писателем и нынешний творческий путь?

— Мне всегда нравилось быть в движении. Когда движешься, мелкие проблемы обесцениваются, просто не обращаешь на них внимания, а если останавливаешься — начинаешь в них тонуть. Раньше я только в путешествиях чувствовал себя настоящим, свободным от социальных условностей и ролей. Это приятная свобода. Ты наслаждаешься конкретным моментом, самим фактом, что жив.

Из путевого общения с незнакомцами нередко рождаются сюжеты или просто интересные зарисовки. «Здравствуй, брат мой Бзоу!» — пример именного такого найденного в пути сюжета. Я несколько лет писал путевые очерки для журнала «Русская мысль» и тогда отправлялся в поездки, ещё не зная, что именно найду. Этот принцип работал довольно длительное время. Сейчас он постепенно перевернулся — я начинаю выезжать в то место, где планирую развернуть основное действие книги.

— В детстве я зачитывалась индейской серией Карла Мая. И ужасным разочарованием было узнать, что Май и в Америке-то толком не был и вообще по жизни частенько врал. Я чувствовала себя жутко обманутой, и мне не хотелось читать выдуманные книги о реальной культуре. Вы же очень много работаете над сбором информации для своих романов, которые в то же время приключенческие, фантастические. Почему для вас важна достоверность собранных легенд, информации? Ведь автор всегда может додумать, и ему, грубо говоря, за это ничего не будет.

— Для меня полевая работа важна не меньше, чем сугубо литературная. Если будешь рассказывать о сибирской тайге по чужим фотографиям и воспоминаниям, то в конечном счёте опишешь обобщённый стерильный лес. Тут всё дело именно в деталях, запах и фактуру которых важно узнать самому. К тому же читатель сразу почувствует фальшь; стоит «соврать» в каком-то отдельном фрагменте — и рухнет всё повествование целиком. Для приключенческого романа этот закон работает так же неотвратимо, как и для любого другого произведения. Более того, приключенческий жанр требует досконального знания мест, где развиваются события, потому что фактология тут — станина, способная удержать самую бурную фантазию автора.

— Нельзя не спросить! Какое место на планете вас поразило/вдохновило сильнее других?

— Важных для меня мест было много, но отдельно отмечу Камчатку — поход к извергавшемуся Толбачику. Хорошо помню, как шёл по затвердевшему панцирю лавового потока, укрывал лицо от зловонных фумарол, обжигал и царапал руки. Тогда мне удалось подняться на самую кромку трещинного кратера. Я смотрел, как из глубин земли хлещет лавовая масса и тут же вливается в тоннель — из него расходится по всей долине. Заставить себя уйти от извержения оказалось сложнее, чем подняться к нему. Я впервые почувствовал поражающую сознание животную покорность. Ни одной мысли. Только смотришь на то, как всасывается в тоннель лава. Мне было физически тяжело отойти от кромки. Хотелось поставить там палатку и всю ночь смотреть на извержение.

— Никогда не думали написать книгу на основе дальневосточной культуры, изучить наш фольклор?

— Всё зависит от того, найду ли я подходящую историю. Культура, фольклор, природа, каким бы детальным ни было их описание, остаются фоном. В любой истории важен человек и его чувства, а обстановка и окружение лишь дополняют или оттеняют их, почти никогда не обретают самодостаточность. Ведь даже в «Домике на краю земли» Генри Бестона очаровывает не природа, которой посвящены девяносто пять процентов текста, а способность человека чувствовать её очарование.

Не удивлюсь, если однажды ко мне придёт подходящая дальневосточная история — фактура у вас замечательная, есть где развернуться. Но пока что Дальний Восток я упоминал только в научно-популярной серии «Экстремальный пикник», в котором помимо прочего рассказываю о походном опыте, полученном в лесах Дальнего Востока.

— Какой совет вы бы могли дать начинающим писателям?

— Писать такие книги, которые самому захотелось бы прочитать, будь они написаны не тобой. И стараться как можно проще и понятнее формулировать свои мысли.